Category: история

Category was added automatically. Read all entries about "история".

Державин жив!

Кого из русских поэтов допушкинской эпохи я вспоминаю почти каждый день? Само собою, безусильно?
Державина: он у меня жив не хуже Цоя, потому что написал вот это:

Я телом в прахе истлеваю,
Умом громам повелеваю,
Я царь — я раб — я червь — я бог!


Какая чеканная точность, просто праздник. А вспоминается часто, да, особенно когда вижу наивное
«Этот негодяй, да перевел старушку через улицу? Что-то здесь не то, не верю!»
«Этот светлый человечек котика обидел? Что-то здесь не то, не укладывается в голове!»

Сразу так и хочется сказать: вы что, Державина не читали? Все здесь то, все прекрасно укладывается, это норма. «Я царь — я раб — я червь — я бог!» одновременно и попеременно.

Леннон

Я играла на диване, а мама подсела поближе к телевизору и стала называть имена людей, поочередно появлявшихся на экране.
Это Леннон, его недавно убили.
Что мне было за дело? А вот запомнилось.

Пройдет всего несколько лет, и я познакомлюсь с ними как следует. Та встреча не чета простой удаче, и о ней надо писать отдельно, если найдутся слова. Именно тогда мне очень нужна была машина времени: надо было что-то сделать с 8 декабря 1980 года.
Потом я доберусь и до Ливерпуля. Серый, осенний портовый город ветрено, холодно, промозгло. «Что может изойти доброго из Ливерпуля?»
И до Нью-Йорка. Центральный парк, новые Strawberry Fields, дом «Дакота» я вглядывалась через дорогу в окна и в арку, снова в арку и опять в окна. Смерть – это только равнины. Жизнь – холмы, холмы.

I read the news today, oh boy
About a lucky man who made the grade
And though the news was rather sad
Well, I just had to laugh


Притча

Мне притчи в целом не очень, но вот эту люблю:

***

Князь Му, повелитель Цзинь, сказал Болэ:
– Ты обременён годами. Может ли кто-нибудь из твоей семьи служить мне и выбирать лошадей вместо тебя?
Болэ отвечал:
– Хорошую лошадь можно узнать по её виду и движениям. Но несравненный скакун – тот, что не касается праха и не оставляет следа. Это нечто таинственное и неуловимое, неосязаемое, как утренний туман. Таланты моих сыновей не достигают высшей ступени: они могут отличить хорошую лошадь, посмотрев на нее, но узнать несравненного скакуна они не могут. Однако есть у меня друг, по имени Цзю Фангао, торговец хворостом и овощами, – он не хуже меня знает толк в лошадях. Призови его к себе.
Князь так и сделал. Вскоре он послал Цзю Фангао на поиски коня.
Спустя три месяца тот вернулся и доложил, что лошадь найдена.
– Она теперь в Шаю, – добавил он.
– А какая это лошадь? – спросил князь.
– Гнедая кобыла, – был ответ.
Но когда послали за лошадью, оказалось, что это чёрный, как ворон, жеребец. Князь в неудовольствии вызвал к себе Болэ.
– Друг твой, которому я поручил найти коня, совсем осрамился. Он не в силах отличить жеребца от кобылы! Что он понимает в лошадях, если даже масть назвать не сумел?
Болэ вздохнул с глубоким облегчением:
– Неужели он и вправду достиг этого? – воскликнул он. – Тогда он стоит десяти тысяч таких, как я. Я не осмелюсь сравнить себя с ним, ибо Гао проникает в строение духа. Постигая сущность, он забывает несущественные черты; прозревая внутренние достоинства, он теряет представление о внешнем. Он умеет видеть то, что нужно видеть, и не замечать ненужного. Он смотрит туда, куда следует смотреть, и пренебрегает тем, что смотреть не стоит. Мудрость Гао столь велика, что он мог бы судить и о более важных вещах, чем достоинства лошадей.
И когда привели коня, оказалось, что он поистине не имеет себе равных.


***
Что я читаю здесь? Что волшебная суть находится вне категорий, и глупо ее по категориям искать. «Хороши только вороные кони», «Я слушаю только рок», «Все, что написано после 2000 года – шлак», «Все мальчишки дураки», «Все девчонки дуры» – да ладно? Вороной – гнедой, жеребец – кобыла, верующий – атеист, отцы – дети, стрижено – брито, родной – незнакомый, за – против, свой – чужой, this-ism that-ism: все эти размежевания и объединения годятся для small talk, чтобы скоротать наше время (и без того недлинное, прямо скажем). По большому счету важно только одно: или ты несравненный – или нет.

И мне грезятся музеи без табличек, книги без имен на обложках, честное слепое тестирование: вот белые флаконы, этикеток нету – отведай-ка. Вдруг окажется, что лучшую строчку написал твой враг, что самый красивый закат был в том городе, о котором не услышишь доброго слова, что самый сильный удар чуда и любви нанесет тебе тот, о ком бы ты и в жизни не подумал – вовсе не гнедая кобыла, а вороной жеребец.

Вот, в общем-то, и dixi.

Стишок

Тетушка Ну Разве Так Можно родилась давно.
Тетушка Ну Разве Так Можно думает о других.
Конечно же, о других.

Разве можно ходить на тот берег, духов гневить
Разве можно тремя перстами
Разве можно двумя
Разве можно так говорить – «Да шут с тем походом, не нужна нам Святая Земля»  
Ну разве так можно: яйцо – да тупым концом?!
Ну разве так можно: не на восток лицом?!
Или вот – гулять. Ну разве так можно – гулять
там, где клещи в траве
где сверху балконы
где много людей
где нету людей
одному на качели
с незажившей коленкой
с работы не сразу домой
Ну разве так можно

Ну разве так можно –
Девчонки без кос
У парней патлы до плеч
Запираться в комнате, иметь секреты от нас
У друзей ночевать
И разве так можно – ты ж не художник – Ленина рисовать

Тетушка Ну Разве Так Можно всегда слегка голодна:
Одним «Разве можно без шапочки» сыт не будешь.
Вот свежее, сочное: разве так можно – без маски?!
Опять же гулять. Гуляния эти все.

Эту новую, вкусную косточку будем долго глодать.
Но, кажется, уже можно Ленина рисовать.

Забавное

Историю про Лунгину, гамбургер и съеденный макинтош все, должно быть, знают – пересказывать не буду. А вот еще примерно о том же и, кстати, тоже касается Лунгиной.

Читаем сейчас «Карлсона» в ее переводе, и в тексте то и дело попадаются детали, которые были совершенно чуждыми и непонятными в СССР 1950-х годов, в том числе для самой переводчицы, и которые мы хорошо знаем теперь, знаем из каких-то других источников.
Например, мама Малыша жарит на сковородке мясные тефтели. Шведская мама жарит традиционные шведские тефтели, которые известны нам, конечно же, - тадаммм! – под именем «фрикадельки из Икеи».

karlson1

Идем дальше. Малыш предлагает Карлсону кубики, да не просто кубики, а «разноцветные детали различной формы; их можно было соединять друг с другом и строить всевозможные вещи». 15 слов в описании! А нам вместо них нужно только одно, которое знают все и на которое так больно наступать :-)

karlson2

Причем это могло быть конкретно Lego, а не более ранний аналог. Я проверила, по времени вполне совпадает: Lego начали выпуск своих соединяющихся чудо-кубиков в 1949 году, Линдгрен впервые публикует «Карлсона» в 1955 году.

Героические были переводчики вообще-то. Без Гугла, часто без толковых в обоих смыслах словарей, без свежей прессы с актуальными словечками и идиомами – как-то справлялись. Съеденных макинтошей было немного.
Продолжаем чтение. Наверняка обнаружится еще много интересного.

P.S. Я и не знала, что сегодня Лунгиной 100 лет. Надо же, как совпало.

Еще немного coming-out'ов

…скажу вашему высокопреосвященству, что все мои друзья находятся среди мушкетеров и гвардейцев короля, а враги, по какой-то непонятной роковой случайности, служат вашему высокопреосвященству, так что меня дурно приняли бы здесь и на меня дурно посмотрели бы там, если бы я принял ваше предложение, монсеньер.

По какой-то непонятной роковой случайности – или нет – люди в состоянии «лучше перебдеть» несимпатичны мне с детства чисто эстетически. Мне не нравится, какие слова они выбирают, не нравятся их поучительно-встревоженные или заполошные интонации, мимика, позы. Пенопласт по стеклу, вилка по тарелке, стекловата за шиворот. В кино «перебдеть» еще может быть красивым, в жизни – не встречалось.
Поэтому во всех нынешних холиварах моя сторона была предопределена с самого начала. Без шансов, ваше высокопреосвященство.

– Сэр! Спасайтесь! Темза вышла из берегов! Через пять минут вода хлынет сюда!
– Джон! Выйдите и доложите, как полагается английскому слуге.

– К вам Темза, сэр.

Смягчение нравов

hamster
Слева – плакат 1942 года (ходит сейчас по сети, наверняка все видели): «Стыдись, хомячиха». Хомячиха крайне несимпатичная, художник молодец.

Справа – иллюстрация в местной газете: «Хватит на всех!», белочка-милашка. Интересно, бильд-редактор вспоминал о том плакате?

Любимый жанр

Мой чуть ли не самый любимый жанр в общении с людьми – помощь незнакомца/незнакомцу. Спрашивают тебя: «How can I get to the library?», ты любезно и радушно отвечаешь – и расходитесь, довольные друг другом. Чистая любовь к ближнему, без обязательств и оговорок.

То мы поедем на выставку, и вдруг какая-то женщина, выходя, подарит нам свои четыре билета: «Мы уже все посмотрели, а вам же невыгодно будет покупать за три часа до закрытия». То на той же самой выставке мои дети примутся помогать даме-сотруднице в средневековом платье отклеивать с пола рекламные стикеры по всему огромному павильону – дама была рада, ее спина тоже, а дети не ныли, что им скучно. Как-то так.

Вот и вчера. Стоит в книжном бабулечка: продавец подвел ее к полке с книжками-наклейками, а что это такое, толком не объяснил. Ну, это наша тема – у младшей дочери огромная коллекция (догоняет папину коллекцию солдатиков). Так что я все рассказала и показала: какие бывают разновидности и темы, какие хорошо отклеиваются с листа, а какие так себе, рвутся. Выбрала бабулечка книжку про зоопарк. У нее, оказывается, своих внуков нет, и она хочет сделать подарок четырехлетней дочке соседей, которая обожает животных и зоопарки. «О, моя тоже; хорошего дня!» - «Хорошего дня!» И пошла я своей дорогой, а она своей. Каждый сам себе царь и верблюд.

P.S. И о проклятом лукизме. Заметила ли я, что у нее есть небольшой физический недостаток? Конечно, заметила: у меня есть глаза. Повлияло это на мой порыв ей помочь? Ничуть. Подпортило мое умиление ее желанием порадовать соседскую девочку? Ни капельки. Не такие уж страшные мы, лукисты :-)

Сентиментальный дурачок –

думаю я про Хемингуэя с его “For sale: baby shoes, never worn”. Ну кому тут сходу, без подготовки может померещиться трагедия? Разве что романтикам-теоретикам, сроду не нюхавшим подгузника.

Поваритесь в этом котле хоть несколько лет, запишитесь в сообщество «Малыши», посмотрите причины продажи на Avito, и в первую очередь у вас в голове будет возникать с полдюжины куда более прозаических объяснений:
- перерос! Вот ни разу не успел надеть – а уже перерос, скачком
- перерастет. Сейчас-то впору, но на дворе зима, а они летние
- дитя не выносит обуви, трясет ногами и вопит, пока не снимешь (подскажите, люди добрые, что делать)
- дурацкая колодка оказалась: то подъем не пролезает, то в ширину не помещается
- бабушка купила сразу три пары одного размера. «Хорошенькие», говорит. Лучше бы деньгами отдала

Когда baby превращается в pre-school и school kid, наступает пора «Я это не надену!» Синие? Розовые? С пони? Без пони? – отстой, уберите. «Что я буду, как дурак».

В общем, ничего нового: male chauvinistic writing pig™ мыслит большими трагедиями, а все эти приземленные мелочи, весь этот шершавый быт («Наденешь! – не надену!») ему не видны.

Но этот хотя бы безобидный. Куда вредоноснее – для меня – оказались классики, которые из всего материнства назначили кульминацией, самым значительным и страшным событием – роды. Роды, вы только подумайте. Момент, а не процесс. Роды, тоже мне. А вся последующая многолетняя пахота – это так, ерунда, пренебречь. Мужчины-то ладно: графиня рожает, он трепещет, со страхом и надеждой смотрит на седого доктора-немца или повивальную бабку. А дальше можно не вникать, дальше едем на охоту, на войну, в масонскую ложу. Но увы, даже Маргарет Митчелл, вполне себе дама, даже она. Она-то была чайлд-фри.

И вот пока ты тоже фри, так и думаешь: сначала графиня рожает – а потом уже все легко, потом начнется «Простоквашино», где такой чудесный дядя Федор. А фигушки (в бессильной злобе грозит классикам кулаком)